Михаил Мильчик: ВНИИБ, школа Берггольц, ленинградское метро, небоскребы в Лахте

Градозащитники пытаются сохранить память о снесённом здании Всесоюзного НИИ целлюлозно-бумажной промышленности с помощью ретро-фотографий, сбор которых они объявили в соцсетях. Противники демонтажа на 2-м Муринском проспекте ожидают ответ Смольного, прокуратуры и полиции на целый ряд обращений, которые направили омбудсмен Светлана Агапитова, депутат ЗакСа Марина Шишкина и общество «Старый Петербург». Защитить постройку в стиле советского неоклассицизма также призывал член президентского Совета по правам человека, народный артист России Александр Сокуров. Тем не менее на месте снесённого ВНИИБ планируют построить жилой комплекс, часть помещений которого обещают предоставить дому детского творчества. В профессиональном сообществе также опасаются за судьбу школы, в которой училась поэтесса Ольга Берггольц, вошедшая в историю как «голос блокадного Ленинграда». Здание, расположенное на проспекте Обуховской обороны, находится в зоне строительства Большого Смоленского моста. По словам защитников дома, решение по нему должен принять суд, причём на основе не историко-культурной, а судебной экспертизы. Кроме того, градозащитники просят сохранить вестибюли станций метрополитена, которые были построены в Ленинграде в 1960-х годах. Ранее КГИОП отказался вносить в реестр выявленных объектов культурного наследия «Парк Победы» и «Электросилу». При этом наибольшую обеспокоенность вызывает возможное исключение Петербурга из списка объектов всемирного наследия ЮНЕСКО в связи с предстоящим появлением двух небоскрёбов в Лахте. Подробности — в интервью шеф-редактора Business FM Петербург Максима Морозова с заместителем председателя Совета по сохранению культурного наследия при правительстве Петербурга, главой общества защиты памятников «Старый Петербург», членом Союза архитекторов России Михаилом Мильчиком.

Максим Морозов: Начнём со Всероссийского научно-исследовательского института целлюлозно-бумажной промышленности. Чем примечательно здание ВНИИБ?

Михаил Мильчик: Это одно из сооружений советского периода, для архитектуры которого было характерно возвращение к классицизму — стилю в высшей степени распространённому в нашем историческом центре. В послевоенное время главным направлением была ориентация на классику. Мы называем данный период советской неоклассикой, в бытовом обиходе иногда говорят «сталинский классицизм». Я не могу сказать, что здание НИИ бумажной промышленности — это шедевр, нет. Однако это характерный образец именно данного периода.

С моей, да и не только с моей точки зрения, архитектурное и градостроительное значение здания ВНИИБ резко повышалось благодаря тому, что оно оказалось на периферии города. Мы имели довольно редкий пример, который демонстрировал, как характерные для исторического центра черты переносились в постройку на далёкой периферии.

Это имело и градостроительное, и психологическое значение. Здание как бы напоминало жителям 2-го Муринского проспекта, что они живут не в каком-то неизвестном городе без памятников, а в Ленинграде. Вот вам очень характерный пример для ленинградской архитектуры.

Максим Морозов: Как много аналогичных отсылок к центральной части Петербурга есть на периферии?

Михаил Мильчик: Я бы не сказал, что подобных зданий очень много. Преимущественно это разного рода НИИ. Ещё один такой пример — это здание бывшего Научно-исследовательского центра ракетных войск на Хрустальной улице, недалеко от Заневского проспекта. Оно уже давно пустует, а с дворовой части даже немного порушено.

Максим Морозов: Почему здания советской постройки не обладают охранным статусом?

Михаил Мильчик: Дело в том, что для специалистов, которые решают судьбу подобных зданий, они имеют пограничное значение. С одной стороны, это сравнительно недавние постройки, которым примерно 50-60 лет. Они ещё не приобрели в полной мере ауру старины, древности и уникальности. Кроме того, в городе таких построек не так уж мало. Так что, мы находимся в пограничной зоне. С одной стороны, есть определённая ценность. Мы уже говорили о градостроительном значении. С другой, это далеко не последнее задание. Точные, определённые критерии оценки ещё не выработались.

Максим Морозов: Здание не вернёшь, однако разбирательство продолжается. Чего добиваются градозащитники сейчас, когда здания уже нет?

Михаил Мильчик: В этой настойчивости есть два момента. Первый, почти нереальный — это восстановление здания, ведь, кроме достоинств ВНИИБ, было нарушение закона. Второй момент — необходимо наказать виновных за нарушение, поскольку дурные примеры заразительны.

Если одному господину застройщику это сошло с рук, значит, через какое-то время и другому застройщику нечто подобное тоже может сойти с рук. Так что, вмешательство прокуратуры абсолютно необходимо.

Максим Морозов: Как вы оцениваете критерий, точку отсечения: до и после 1917 года?

Михаил Мильчик: Это неправильно. В отдельных случаях здание, построенное даже до 1917 года, может не быть памятником.

Максим Морозов: Рядовая архитектура.

Михаил Мильчик: И такая архитектура представляет определённый интерес. Например, во дворе дома может быть конюшня. Чаще всего это не шедевр архитектуры, а утилитарная постройка. Тем не менее, она многое говорит о жизни Петербурга в XIX веке, о том, как была организована жизнь. Ещё один пример — дровяной сарай.
  

В ряде случаев надо думать о том, как сохранить даже дровяной сарай или конюшню, при этом приспособив их для современных нужд.

Максим Морозов: Какими могут быть критерии, кроме времени постройки?

Михаил Мильчик: Степень сохранности. Или существование комплекса, например, во дворе могли сохраниться не только полуразвалившийся дровяной сарай, но и упомянутые конюшни. В этом случае вы видите постройки, связанные с организацией жизни в первой половине или середине XIX века. Даже у дровяного сарая форма проёмов, характерная кровля и другие детали могут говорить о времени строительства. Это в свою очередь представляет определённый интерес.

Однако нельзя сказать, что всё построенное до 1917 года требует сохранения. Были массы построек, которые не представляют ни исторической, ни архитектурной ценности. С ними можно расстаться.

Максим Морозов: Ещё один пример — здание на проспекте Обуховской обороны, 54, в котором училась Ольга Берггольц, а также располагался штаб 1-й гвардейской стрелковой дивизии Ленинградского народного ополчения. Во время Великой Отечественной войны здесь начинали свой боевой путь многие военные, в том числе легендарный командующий ВДВ Василий Маргелов.

Михаил Мильчик: Строительство моста на этом участке только начинается. В те времена, когда проектировались подъезды к мосту, здания не было в списке объектов культурного наследия. Поэтому, с моей точки зрения, проектировщики сочли возможным устроить здесь развязку и допустить снос здания. Повторю, формально оно не было объектом культурного наследия. Соответственно, с точки зрения закона препятствий нет. Тем не менее, уже поданы документы для того, чтобы включить его в список выявленных объектов. Теперь возражает комитет по охране памятников, который заявляет, что в архитектурном отношении строение не представляет особого интереса. Более того, оно было частично перестроено. Однако здесь мы имеем дело с совершенно другой стороной вопроса.
  

Школа, в которой училась Ольга Берггольц, — историко-мемориальный объект. Я согласен с тем, что в архитектурном отношении это довольно рядовое здание. Однако оно не рядовое с мемориальной точки зрения.

В нём училась Ольга Берггольц, оно связано со временем её формирования как выдающегося поэта. К этому добавляется ещё и то, что это было местом формирования народного ополчения. Таким образом, это ещё и памятник блокадного времени. То есть данное здание — одновременно и исторический, и мемориальный памятник.

Максим Морозов: Инвестор предлагал передвинуть здание. Насколько это возможно?

Михаил Мильчик: Технически возможно. Однако, с моей точки зрения, проектантам моста правильнее было бы сесть и подумать, как можно изменить развязку перед мостом, чтобы сохранить здание. Тем более, что до недавнего времени на нём даже была мемориальная доска, говорящая о том, что здесь формировалось народное ополчение.

Проект утверждён. Если изменить его невозможно, то нужно пойти по пути наименьшего зла, а именно передвинуть здание, в котором училась Ольга Берггольц. Хотя, на мой взгляд, это резко снижает его мемориально-историческую значимость.

Максим Морозов: В прошлом году петербургский-ленинградский метрополитен отметил 70-летие со дня основания. К сожалению, часть вестибюлей советской постройки демонтируется и переформатируется. Практически полностью изменён вестибюль станции «Горьковская». Демонтирован вестибюль станции «Фрунзенская». Также есть планы дальнейшего переформатирования по синей ветке. Как быть с такими зданиями?

Михаил Мильчик:

Ленинградский метрополитен — яркий пример советской неоклассики. Я бы даже сказал более сильное слово — «концентрат» этого стиля. Если в жилых домах или даже в НИИ он выражен немного слабее, то здесь он воплощён в максимальной степени. Это памятники советского периода, над созданием которых работали выдающиеся ленинградские архитекторы.

Было бы очень интересно их сохранить, потому что это не одно и даже не два сооружения, а целый пространственный ансамбль. Не в узком смысле слова, потому что все они расположены далеко друг от друга, а в широком. Это пространственный ансамбль, который распространяется на значительную часть нашего города, в том числе во многом и на периферийную. Я не знаю, все ли наши станции относятся к объектам культурного наследия, но часть из них точно. Нужно рассмотреть все станции на предмет включения или невключения в реестр объектов культурного наследия.

Максим Морозов: В этом случае инженеры могут сказать, что станции проектировались во времена с другим пассажиропотоком. Сейчас они инженерно устарели и нуждаются в модернизации. Как найти компромисс?

Михаил Мильчик: Слава богу, у нас есть инструмент, предусмотренный законом. Нужно выявить предметы охраны, то есть то, что необходимо сохранить. Не всё. В определённых пределах реконструкция возможна. Я скажу даже больше, что в ряде случаев она необходима. Естественно, происходят большие изменения, которые необходимо отразить в конструкциях метрополитена.

Максим Морозов: Поговорим о башнях «Газпрома». В городе активно обсуждают визит миссии ЮНЕСКО. Представители Смольного проинформировали их о том, что в городе планируется построить ещё два небоскрёба. В чём, на ваш взгляд, состоят риски для Петербурга от постройки двух новых башен «Газпрома»?

Михаил Мильчик:

Городов, включённых в список всемирного наследия ЮНЕСКО, довольно много. Однако в нём находятся всего два города-мегаполиса. Это наш дорогой Петербург и Рим. В них исключено высотное строительство, потому что в представление о ценности этих городов входит и вся система доминант.

Не буду подробно рассказывать о Риме. Отмечу только, что даже если вы находитесь на колоннаде собора, то на далёкой периферии вы не видите никаких высот, кроме колоколен или храмов. До недавнего времени точно так же было и в Петербурге. Мы имеем шпиль 122 метра на колокольне Петропавловского собора, купол Исаакия и целый ряд других известных доминант, которые господствуют над застройкой. Таким образом они подчеркивают то, о чём очень удачно выразился академик Лихачёв: «небесную линию Петербурга». Это в высшей степени является характерной чертой нашего города. Так что сохранение системы доминант в историческом центре крайне важно.

Максим Морозов: Обычно в таких случаях приводят в пример Эйфелеву башню. Также было противодействие, однако теперь башня — один из символов города.

Михаил Мильчик: Я не говорил, что Париж входит в список всемирного наследия. Они ведь пошли дальше — построили на Монмартре высотное здание. К счастью, на этом всё прекратилось. Тем не менее Париж не входит в список ЮНЕСКО.
  

Думаю, что Эйфелева башня, при всех её безусловных достоинствах, всё-таки привела к тому, что город не вошёл в список всемирного наследия.

Максим Морозов: Вернёмся к небоскрёбам в Лахте.

Михаил Мильчик: Давайте поговорим о панорамах нашего исторического центра. Достаточно вспомнить берег Невы: на другой стороне Петропавловская крепость, дальше Биржа, университет, Академия художеств и так далее. Это определённая высотная система, над которой возвышаются только объекты культового значения. Например, шпиль с ангелом. Позволю себе вспомнить, что когда его реставрировали, я поднялся наверх, есть фотография, на которой я держу ангела за пяточку. Уже построенная башня Лахта Центра вторглась в эту панораму.

Предполагается построить ещё две башни: одна 703 метра в высоту, другая — 555 метров. Они не просто войдут в соревнование, а разрушат историческую панораму, прежде всего со стороны Невы, потому что заберут на себя главный акцент.

Некоторые наши улицы, например, Гороховая, в перспективе имеют вертикали. После появления башен очень важная черта градостроительной особенности нашего огромного города будет повреждена или разрушена. Я не хочу быть пророком, но если дурной замысел будет осуществлен, то Петербург будет исключён из списка объектов всемирного наследия ЮНЕСКО.

Максим Морозов: С другой стороны, современные города, мегаполисы должны развиваться. Небоскрёбы — это примета времени. В них есть необходимость. Каким здесь может быть компромисс? Может быть, регулирование высотности?

Михаил Мильчик:
  

Компромисс очень простой. На периферии города можно строить высотные здания. Если эти здания находятся совсем далеко и не вторгаются в знаменитые, эталонные, открыточные панорамы нашего замечательного города, они могут быть построены. В этом нет ничего дурного.

Если же здания вторгаются, то должны быть ограничены до тех пор, чтобы они не виднелись из исторического центра.

Максим Морозов: Мировая история знает примеры исключения из списка ЮНЕСКО — такие города были, допустим, в Германии. Чем это чревато?

Михаил Мильчик: Престижем. Объект всемирного наследия — это объект притяжения для туристов, особенно иностранных. Как вы хорошо знаете, туризм для исторических городов — один из важных источников благосостояния. Это эталон. Например, Рим, входит в этот список. Это говорит нам, что он в максимально большой степени сохраняет все свои ценности.

Исключение из списка ЮНЕСКО — удар по международной, туристической значимости. А самое главное — это удар по великому архитектурному наследию нашего замечательного города. В него вносится диссонанс.

Допустим, появились ещё две башни. Возникает вопрос, почему только две. Может быть, можно построить ещё две в другом месте. Таким образом мы придём к тому же, что имеем сегодня в моей любимой Москве — город, как великий исторический ансамбль, уже разрушен.

Максим Морозов: На ваш взгляд, референдум — это эффективный инструмент?

Михаил Мильчик: Я не помню ни одного референдума в нашем городе по таким вопросам. Не думаю, что это хорошее решение. Референдум — это мнение подавляющего большинства, значительной части жителей города. Далеко не все горожане являются специалистами в области истории градостроительства. Некоторые смотрят на ситуацию в очень прикладном плане. Так что референдум — палка о двух концах. Это не значит, что все жители будут возражать против строительства таких башен. Может быть и другой подход. На мой взгляд, вопрос должен решаться в среде специалистов. При этом решаться он должен публично.